Диагнозов у него столько, что хватит на целый цирк:
шизоаффективное расстройство, пограничная организация личности, эпизодические психозы, зависимость — от чего угодно, что горит, колется или заставляет забыться. Голоса он слышит с четырнадцати. Сначала это был хор одноклассников. Потом — хор мертвецов. Теперь — её голос, который он не может отличить от собственного..

«Не письмо. Письмо я бы отправила, а это некуда.» Я не знаю, что тебе сказать и как. Каждое слово ты услышишь так, как тебе нужно, поэтому я пишу не тебе, а мимо тебя. Я знала, откуда ты. Весь город знал. Мать, ушедшая в бутылку, когда тебе было шесть. Отец, убивший четверых, которого посадили на электрический стул, когда тебе исполнилось десять. Бабка, умершая в твои тринадцать, и квартира оставшаяся с запахом лекарств. Опекунами был кузен, но он по факту за тобой так и не приехал и система, просто о тебе забыла. Тебя били за фамилию, а потом по привычке. Я видела это из коридора, из-за чужих спин, и не вмешивалась, пока можно было не вмешиваться.

Потом подошла и сказала: «Красиво» пока ты чертил мелом на асфальте карту ада. Ты ответил: «Это не красиво. Это правда». И я осталась. О, лучше бы мне было уйти в тот же миг! Но я осталась, потому что мне казалось, что поступаю правильно. Я не думала, что для человека, с которым никто никогда не говорил дольше пяти минут, обычная ласковая фраза может стать петлёй.

Ты рассказывал мне ночью про голоса, про гул в проводах, про отца, который зовёт из розетки. Я слушала и ни разу не сказала:  «Это болезнь, тебе нужен врач». Я говорила: «Ложись спать, завтра будет лучше». Мне нравилось быть той, кому ты звонишь. Когда ты стал звонить чаще, а я устала, я не сказала «нет» ни достаточно громко, ни достаточно рано. Я просто перестала брать трубку.

А ты делал то, что умел. Камень в окно. Лезвие. Таблетки. Я знаю теперь, что ты не хотел умереть, ты хотел, чтобы я пришла. И я приходила. Я, сама того не желая, учила тебя, что это работает. Потом я вычеркнула тебя, как пункт из списка, уехала в Нью-Йорк обрекая тебя на ещё большие издевательства без меня, и через полгода поймала себя на том, что ни разу о тебе не вспомнила.

Спустя пять лет ты появился, внешне ты изменился очень, много татуировок, пирсинга, но не глаза. Я помню тебя за несколько недель до крыши в Нью-Йорке: как ты грубил людям, смеялся словно безумный на любую колкость,  на любой неправильный взгляд, пока мы гуляли по центральному парку, словно два человека из разных времен. Я молчала. Трусиха или эгоистка, не знаю, но в твоей привязанности и в твоём страдании я виновата не меньше тебя. Попустительством. Желанием поиграть в спасительницу. Итог! Помню твою руку на моём горле в недостроенной высотке и то, что не боялась. До сих пор не могу этого объяснить. Где кончается моя вина и начинается твой выбор, я не знаю, и боюсь, что мы этой границы не найдём.
Мне хотелось, чтобы ты был спокоен. Чтобы у тебя была своя жизнь, где меня нет, и в этой жизни тебя лечили, а ты позволял. Чтобы однажды ты проснулся и обычное утро не казалось тебе приговором. Наверное, это наивно. Наверное, я наивна всегда была, и хуже того: я эгоистична, и до сих пор.

Когда тебя увели из зала суда за инцидент со мной, я не заплакала. Я сидела и чувствовала облегчение, такое огромное, что стыдно было дышать. А потом я уехала, и через три с половиной года с Нью-Йорка обратно в этот городок по просьбе отца и вновь поймала себя на том, что не вспоминала о тебе ни разу. Я снова забыла о тебе, ты стал тем, кого посадили и лечили — прошлым, рисунком на запотевшем окне не более. Не простила, не поняла, а просто закрыла дверь и пошла дальше. Тебе я этого не скажу в лицо, но себе обязана: ты сидел в камере и писал мне письма, а я строила карьеру, получала их и не открывала.

Теперь ты вернулся в город спустя 4 года заключения, где каждый угол напоминает о травле, а значит, обо мне. А я вышла замуж за человека, которого едва знаю, счастлива и не могу объяснить почему, словно привороженая, и совсем не твоя Ив. Я знаю ты в туже ночь набрал мой номер. Ответил мужчина, сонный, спокойный, чужой: «Алло? Кто это? Поздно уже». И ты слушал дыхание другого человека в её комнате, в её жизни. Меня это тоже пугает по ночам, когда этот человек спит рядом, а ветер гудит за окном, но я не могу ничего сделать, возможно, это расплата за жестокость к тебе, что называлась добродетельность.
Наверное, ты будешь зол. Постарайся не навредить ни себе, ни другим, хотя вряд ли я имею право просить.

Я не скажу «прости». Ведь тогда...
А что будет тогда? Ты услышишь разрешение. Или приговор. Или долг, который наконец можно предъявить.
Одно скажу. То, что ты придумал в голове, рушится. Что я тебя жду, что я всё поняла, что меня заставили и я вернусь. Это были твои слова, не мои. Но я позволила тебе построить на моём молчании целый дом.