Нейтон Прескотт из life is strange, тут вообще без вариантов.
Мудак из богатой семьи, чья семья владеет кажется всем. Заносчив, высокомерен, но за всем этим прячет неуверенность в себе.

Что будет с ним, если он потерял глаз? Он не проверял, сможет ли восстановиться и после такой травмы — даже тогда, в далёком прошлом, когда он был гораздо моложе и безрассуднее, ему не хватало решимости выбить себе глаз и посмотреть, что будет с его лицом тогда.

…Ещё один безумный, отчаянный прыжок на выворачивающихся из-под ног камнях — сверкающий кнут свистит под ногами, едва не зацепив мягкие охотничьи сапоги. Прыжок. Ещё прыжок. Тихиро смеётся во весь голос, и его смех летит прочь по ущелью, отражаясь от скал и многократно усиливаясь. Ему нужно ещё немного времени — ещё самую малость, чтобы доплести не щит, нет, а то, что заставит противника снова с ним считаться. Если этой сволочи кажется, что кнут, который пробивает магический щит, сделает владельца победителем — ей всего лишь показалось. Ещё прыжок. Ещё немного, и…

Может, всему виной усталость. Может, его собственная кровь из рассечённого первым ударом плеча. А может, просто невозможно было увернуться от кнута, когда противник чуть доворачивает руку, и этот удар приходится совсем не туда, куда, как казалось Тихиро, он должен был прийтись. Может, никто с человеческой скоростью реакции не смог бы увернуться от этого удара. Его отбрасывает прочь, на несколько метров, как при жестоком магическом ударе, лицо облизывает огнём, и сложно сказать, что он чувствует раньше — удар о камни или боль в обожжённом лице. Но он уже запускает руки в магию, хотя противник этого и не знает. Тот живёт по несколько иным магическим законам, но тем хуже для него. Тихиро выбрасывает почти всё, чем владеет, и воздух начинает трещать от магии. Кнут бросается к нему, и он закрывается рукой. Он даже не чувствует боли, когда витой ремень оборачивается вокруг его запястья, прожигая рукав до самой плоти, он хватается за ремень, чтобы дать себе ещё миг и не позволить противнику вырвать кнут и добить его. Но воздух — воздух уже не трещит, а воет. Тихиро обрушивает на ущелье сеть, сплетённую из «Густого воздуха», «Слепящей пыли», «Разрушения реальности», вывернутого наизнанку «Сада камней» и «Опустошающего голода».

Грохот. Магию в нём едва не выжигает, от напряжения искрят волосы, его снова швыряет на землю, бьёт о неё со всей силы, но это — не главное. Он выбросил всё, что у него было, более того — напитал собственной силой противника, и потому, когда на них обрушилась мощь «Разрушения», выжигающего всю магию, до какой только можно дотянуться, Тихиро отделался малой кровью… как бы иронично это ни звучало. Он поднимается на ноги, пытаясь сквозь гул в ушах расслышать хоть что-то или что-то разглядеть единственным глазом, и не сразу слышит вой. Катающемуся по камням куску обугленной плоти сейчас не до него, но и у Тихиро больше нет сил на то, чтобы попытаться добить противника, а это значит, что ему нужно время, чтобы восстановиться.

К счастью, он добирается до ближайшего жилья, в котором есть дверной проём, прежде чем потеряет сознание от боли. Он спотыкается, щедро поливает кровью камни и не смотрит даже под ноги — только вперёд.

К несчастью, магический взрыв повреждает артефакт, и шагнуть сразу в занимаемую Йоахимом квартиру не выходит. А это значит, что ему нужно ещё немного времени — совсем немного, прежде чем он поддастся боли и уже не будет ничего ни видеть, ни соображать. Он должен дойти, потому что других безопасных мест вблизи нет. Шаг. Ещё шаг. Ещё немного.

Он почти втаскивает себя в квартиру — хватается скользкой от крови рукой за дверную ручку, и та, чувствуя обрывки его магии, охотно поддаётся и позволяет ему ввалиться внутрь, захлопнув за собой дверь. Ещё немного. Он бы позвал Йоахима, но не может: обожжённое горло не способно на крик и может только хрипеть. Но это и не нужно: тот почувствует его сам. Не жалея деревянных панелей на стенах, Тихиро опирается на стену и неверным шагом идёт дальше. Кровь давно уже заливает и второй глаз, и продвигается вперёд он почти на ощупь. Он не столько различает движение поблизости, сколько чувствует магию. Добрался. Тихиро не отказывает себе в роскоши позволить ногам подломиться и почти рухнуть на Йоахима. Пальцы руки, вокруг которой оплёлся ремень и которой он схватился за этот ремень, не гнутся, поэтому он хватается за идзина второй рукой, той, где повреждено только плечо, тянет его ближе, надеясь привлечь внимание, потому что ему нужно сказать — и нужно, чтобы идзин услышал. Он хрипит, с трудом исторгая из воспалённого горла слова:

— Она не сможет пройти за мной. Даже не сможет уйти оттуда сейчас. Я не привёл её сюда.

Его колотит, и ноги совсем перестают слушаться, и приходится прилагать чудовищные усилия, чтобы хоть немного перебирать ими, а не повиснуть на друге мёртвым грузом. По крайней мере, он не теряет сознание — даже несмотря на то, что всё лицо превратилось в огонь.

— Тебя там спрашивает странный на вид тип. Я б сказала даже… мерзкий? — девушка приоткрыла дверь, переступая порог кабинета, с тенью задумчивости, с которой пытается дать точное определение тому человеку, которого она оставила ждать в общем зале. Он ей не понравился. Было в нем что-то…

— Скажи ему, что я занят и что…

— Я ему именно это и сказала, а так же то, что ему следует для начала предварительно согласовать с тобой встречу, — Лиза знает, что отец не любит подобных неназванных гостей, что требуют его внимания, которые и вовсе не могут знать, что он находится сейчас в Городе и Норман, оторвавшись от бумаг, что были разложены перед ним на столе, может видеть, как девушка морщит свой носик. С недовольством, которое было направленно не на посетителя, что возжелал немедленно видеть Нормана, а именно на самого отца. Благо, что промолчала о том, что без нравоучений и уточнений знает все — но Норман все это легко читает в ее глазах. Она передёргивает плечиками, — он, кстати, упомянул о каком-то Йене и сказал, что тебя это точно заинтересует, от того, ты точно примешь его сейчас. Он прям так и сказал сейчас, — Лиза наблюдает за отцом внимательно, наблюдая за тем, как меняется выражение его лица: брови смещаются ближе к переносице, вычерчивая на лбу глубокие линии, как сужаются глаза, темнея (она хорошо знает выражения гнева на этом лице, как и растерянности, с которой Норман не сразу способен справиться). Он был чем-то озадачен. Удивлен? — Так, что за Йен?

— Это тебя не касается, — он отталкивается от стола, отодвигаясь на кресле, — оставайся здесь, — вставая, Норман подходит к девушке. Он понимает насколько был резковат в своей просьбе и, равняясь с девушкой, добавляет уже более мягко, — пожалуйста. Я поговорю с гостем и вернусь. Ты пока внеси в реестр еще три книги. На них уже есть покупатели. Имена найдешь в моем блокноте, он там же в сумке, где книги, — пока говорит, думает о Йене — о мальчишке, о котором он уже думать забыл за этим пару недель после их последней встречи, но почему-то все же задевает вновь, когда он слышит о нем. Странным внутри ворочается, заставляя его сейчас не просить дочь сказать незнакомцу, что его не интересует то, с чем к нему пришли (тем более его не интересует тема о любовнике, с которым он некоторое время спал — все это уже прошло, а Норман об этом забыл). Но это неразумное, необъяснимая тень волнения, трогающая его — хотя вероятней всего, ничего и не случилось. Йен просто послал кого-то найти Нормана, когда тот не приехал больше к Академии, не позвонил, не написал. Даже то, отправленное сообщение Йеном с не своего номера, спустя почти две недели, как они не виделись, Норман не удосужился открыть и прочитать. Плевать ему было на то, что мальчишка мог бы в нем написать. Может, проклинал любовника за глупость, с которой закончилась их последняя встреча, высказав по итогу все честно, что думает о нем. Может, просил наоборот прощения, убеждая, что обдумал брошенные Норманом слова на прощание. Норману не было интересно не первое, не второе и он мог бы сейчас просить Лизу сказать гостью, чтобы уходил, с ним никто не намеревается разговаривать. Но для начала, Норман не хочет, чтобы Лиза разбиралась с теми, с кем он трахается. Это не задача дочери разгребать последствия связей своего отца. К тому же, если гостя действительно послал Йен, то искать его должны были в Чикаго или в любом другом городе Америки, но никак не в Синиструме. Мальчишка не знал о том, что его любовник является не человеком. Или все же знал?

Он взбежал по лестнице вверх, выходя из закрытой для посетителей части общего зала магазина, двинувшись между стеллажами, что были заставлены разного рода литературой (и обычной, что можно найти в любом магазине земли — не все жители Синиструма выбирались в мир людей и готовы были платить за подобные вещи здесь; и той, что можно было найти лишь в единичном экземпляре, первые издания и издания, где давно умершие авторы оставляли свои автографы; и, конечно же, с той, что касалась непосредственно и самого магического мира) — выходя к стойке, за которой Лиза рассчитывала покупателей, заворачивая каждую книгу в индивидуальную упаковку так, как будто каждая из книг была куплена кому-то в подарок. Норман не вмешивался в этом — он ведь в принципе отдал весь этот магазин под ее управление, сам только пополнял коллекции с редкими экземплярами, всем остальным она уже давно закупалась сама.

— Шварц, — Норман узнает гостя сразу, даже со спины, пока тот стоит у одного из витринных окон, рассматривая то, что разложено на подоконниках, приспособленные для привлечения внимания еще с улицы, — что тебе было неясно в том, что я сказал при нашей с тобой последней встречи? — голос звучит грубо, резко. Норман удерживает себя лишь от того, чтобы поморщится от самого отвращения, которое испытывает  при виде мужчины. Лиза точно попала в своем “мерзкий”. Низкого роста, тучный. Если бы не сшитый костюм на заказ и точно по размеру, он бы навряд ли сумел бы под ремень спрятать даже обвисший живот. Хотя все это меркнет на фоне его крысиного лица, с этим лысеющим пробором с тремя волосинками, не больше — Норман даже сейчас хотел их пересчитать, чтобы хоть отвлечь себя от желания выбросить силой мужчину из своего магазина.

— Да вот, пришел узнать, как у тебя обстоят дела с юным любовником. Красив паршивец, не правда? Прям так красив, что не думая, можно было бы его трахнуть буквально сразу же в туалете того выставочного центра. А ты вытерпел, довез его до отеля. Мое тебе почтение и твоей выдержки. Или все же он не так хорош? Не угадал в твоих вкусах? Нужно было моложе? Старше? Может девочку? Такую же, как…

— К чему весь этот эпос от тебя сейчас? — Норман обрывает, не позволив Шварцу затронуть даже тенью в своей поганой речи Лизу, к которой он и вел. Он бы поморщился, но продолжает держать лицо спокойным. Быть может, у него сейчас и подступила ярость, от того, что ему сейчас напрямую говорят о Йене и о том, что тот трахался с ним лишь потому, что ему за это платили, но Норман с этим чувством справляется. Даже если Йен и трахался с Норманом ради денег, Норман, пожалуй, лишь надеется, что мальчишка не продешевил с ценой. Йен не то, чтобы уж был первым, кого под него подкладывали. Норман обошел спокойно стойку, выходя из-за нее, — серьезно, какого лешего тебе сейчас нужно? Чтобы я удивился, что мальчишка выполнял работу? Разозлился? Насколько я понимаю, то, для чего ты его нанял, он не сделал. Что он должен был у меня украсть? Книгу? Ты решил, что его милая мордашка, меня так растрогает, что наша с ним связь доведет его до моей квартиры, в которую ты пытался влезть? — он кривит губы, — смотрю, в магии ты такой же бездарь, как и в умении договариваться, да вести бизнес. Больно? — он ведет подбородком, указывая им на ожог, который перекрывает половину лица мужчины, — больно. Знаю, — скалится, замечая, как Шварц делает короткий шаг назад, дергая обожжённой щекой, стоило Норману только чуть приблизиться ближе. Норману нравилось, что его сейчас боятся, — так, что ты хотел? Задеть меня тем, что мальчишка трахался со мной только из-за денег и работы, на которую ты его нанял? Что ж… ай? Мне от этого так больно. Даже не знаю, впасть из-за этого в депрессию или же убить себя сразу же. Но, даже если я порежу себе вены здесь и сейчас на твоих глазах, тебе все равно не достанется та книга, которую ты все пытаешься достать. Смирись и пиздуй отсюда, пока я тебе не спалил вторую часть твоего лица. И так уродлив до безобразия, оставь себе хоть какой-то шанс на то, чтобы люди при виде тебя разом не начинали блевать, — Норман смотрит на мужчину прямо, держа плечи расслабленными и руки убранными в карман брюк. Он ощущает, как в воздухе копится магия. Трещит, как раскаленная лампа, которая вот-вот может перегореть. И кривит вновь губы в ухмылке, дернув бровью, как будто говоря “ну давай, попробуй” — он с удовольствием вобьет Шварца в пол, до выбитых досок паркета, который после придется менять. О, он с удовольствием переломает тому все кости, даже не прикоснувшись к нему, используя лишь магию — Норману хватит способностей и умений, а вот у Невина этих способностей крохи и ведь именно потому Норман не хочет продавать ему книгу, в которой слишком сложные, по силе своей при этом достаточно мощные заклинания и ритуалы. И он выбьет из него даже эти крохи, чтобы он… не приближался больше к Йену?

Невин еще что-то бросил  — пролетающее абсолютно мимо уже Нормана, который дождавшись, когда звякнет колокольчик, закрыл на замок дверь, оборачиваясь и замечая в общем зале дочь.

— Что он хотел?
— Неважно, — в этом он не совсем теперь уверен. Не уверен в том, что Йен в безопасности, ведь если Шварц его нанял, а он не выполнил работу, тот вполне может отыграться на мальчишке. И это Норману не нравилось. Ему нужно найти пацана. Быть может присмотреть за ним некоторое время. Ведь он втянут во все это, оказался из-за него. Хотя Норману и должно быть плевать — сам влез, сам пусть и разбирается. Сколько Шварц тому вообще пообещал заплатить, чтобы он подставил свой зад под чужой член? И насколько Йен знает много правды о том, кем на самом деле Норман является? Раз ему было поручено стащить книгу, Невин должен был хоть во что-то посвятить Йена. Пусть тот сам и был только человеком, но людей, достаточно, знающих о магическом мире — Йен, возможно был из их числа. И врал ему не только о причинах, по которым решил познакомиться на той выставке, но и в том, что не знает о магической сущности любовника.