Грэм слушает внимательно. Со стороны может показаться, что даже жадно. Мисс Ваторе, имя которой ему предоставила его вечно улыбающаяся секретарша, рассказывает о картине с присущим ей профессионализмом - что удивительно, учитывая весьма юный возраст. Где-то на закорках мозга вспыхивает ироничная мысль - ха, семья!

Грэм едва не смеется вслух, лишь тонкая трещина улыбки раскалывает его лицо, почти не отражая тот взрыв смеха, который гремит внутри него. Он знал, что нужно выбирать - семья это его компас, его сущность, его жизнь, которую он выбрал жить, вопреки тому, что диктовала его новая... форма бытия.

Грэму, честно говоря, откровенно плевать на картину - она повиснет в галерее Убежища, в каком-нибудь тёмном углу, в который он будет ходить раз в сто лет, чтобы просто посмотреть, что за хлам там скопился. Нет, он не страдал этой ужасной чертой, которой обладали почти все люди в возрасте - собирать всё подряд и держать на будущее, которое, возможно, никогда и не настанет.

"Целый подвал забит статуями и картинами,
и какова была бы реакция Лилит,
если бы ей довелось увидеть ВСЮ коллекцию Грэма,
ценность которая исчисляется сотнями миллионов?"

Просто сейчас ему было интересно узнать поближе мисс Ваторе. Возможно, что их знакомство станет теснее - ведь если Лилит будет оценена Грэмом, то сомжет занять место в его семье, как новый птенец. Такой напор, такое жизнелюбие, такие знания - нельзя пропускать! Эстетика, разумеется важна, но Грэм с удовольствием бы оценил знания Лилит через какие-нибудь пару веков спустя.

А пока - он просто изображает из себя скучающего магната, желающего приобрести дорогую игрушку. В эту же топку отправляется и его якобы вкус - единственный вкус у Грэма только к крепленому виски, который он разбавляет кровью, чтобы хоть как-то опьянеть. Но грустные мысли - не помощники ему сейчас, потому он удивленно поднимает брови, почти недоверчиво переводя взгляд то на картину, то на девушку.

- Вы говорите, она тысяча девятьсот шестьдесят третьего года? - его глаза сужаются, словно в уме он пытается просчитать, сколько же прошло с тех пор. Для вампира - катастрофически мало, ведь Грэма на своей шкуре ощутил и падение Священной Римской империи, и гибель Османской Империи, и много чего ещё, о чем сама мисс Ваторе могла прочитать только в книжках по истории, да ознакомиться с картинами тех эпох, отдающими лишь тенью тех потрясений, что расшатывали миропорядок в те времена.

Он чуть прикусывает нижнюю губу, пестуя очередную мысль, а после задает следующий вопрос. Пусть мисс Ваторе отрабатывает свои денежки, раз так горит своей работой.
Грэм всегда такой Грэм.

- Какая интересная интерпретация, мисс Ваторе. - он чуть склоняет голову набок, в очередной раз проходясь по полотну взглядом "знатока". - А хотите знать, что на ней вижу я? - ответа он даже не стал дожидаться, просто продолжил, - Я вижу птицу. И небо. Я вижу надежду. Я вижу боль. Я вижу семью, что встала на пороге перемен, но не может пойти дальше, потому что ей чего-то не хватает. Чего-то очень важного, настолько, что порог кажется не просто высоким - но непреодолимым. И страх ступить на путь, знаменующий изменения кажется пугающим и неподходящим этой семье. Но где-то там, в небесах, есть то, что поможет. Что даст ответ - а что делать дальше?

Задумчиво пожевав губами, Грэм резко развернулся к девушке, сверля её взглядом, словно ожидая - то ли извинений, то ли осуждений.

Впрочем, ответ о продаже МакДугала совсем не вдохновил. Ну ещё бы - когда в этом худшем из миров что-то могло доставаться просто по щелчку пальца?
- Думаю, я буду Вам очень благодарен, мисс Ваторе, если вы узнаете об этой картине и её продаже больше. Поверьте, я буду чрезвычайно благодарен за ваш труд и кто знает, быть может, вы найдете во мне хорошего друга, способного помочь вам. - он усмехнулся собственным словам, и продолжил, - Прошу прощения, если мои слова звучат чрезмерно пошло или с намёком - я не имел ничего подобного в виду. Просто я вижу таланты издалека, и был бы рад помочь вашему раскрыться полностью. В конце концов, люди с достатком должны тоже совершать свой вклад в искусство - пусть и таким, довольно примитивным способом. Ведь я не верю в то, что художник должен быть голодным.

"А может и должен. Но вы, мисс Ваторе - не должны."

- А что видите вы, мисс Ваторе? - вопрос пролёг между ними, как шелковая нить, как тенёта, сплетающаяся в узел беседы, которую Грэм так жаждал продолжить, - Что ваш внимательный взгляд видит на этой картине? Какие цвета вам более всего кажутся удачными? Какие линии вызывают эмоции? Или эта картина не кажется вам чем-то достойным вашего интереса?

Холодный свет неоновой лампы дрожал, как свеча на ветру, звуча, словно задыхающаяся лошадь.

"Опять забыл свою трость."

Патологоанатом, вставший у него на пути, попытался остановить Грэма. Уставший, с синими мешками под глазами, больше похожими на бездну океана, работник попробовал объяснить старому вампиру, что нельзя входить вот так, без всякого приглашения в морг, ведь это учреждение не для...

- Отдохни, мой дорогой, - вкрадчивый шёпот Грэма проник в разум мужчины, который сразу обмяк под пристальным взором, - Тебе нужен сон и, возможно, иная работа. Ты губишь себя и свою красоту.

Патологоанатому явно не хватало времени на себя. Хороший сон, немного денег и этот смертный мог бы сойти за неплохую такую модель. Как минимум, для рекламы туалетной бумаги или зубной щётки. А там, кто знает..?

Грэм всё время удивлялся тому, как легко люди отказываются от самих себя в угоду каким-то там принципам. Какая высокопарная чушь! От жизни надо брать и только брать, несмотря ни на что. Может быть, некоторые и сами понимали тщетность своего существования и пытались выбрать, как жить эту жизнь самим. А иногда их приходилось подталкивать. Как Грэм сейчас поступил с патологоанатомом, на бейдже которого красовалось имя Майкл.

Также он поступил с Калебом - но с Калебом была совершенно иная задумка.

"Как тут неприятно пахнет."

Дверь морга открылась с тихим скрипом, впуская вслед за вампиром порыв теплого сквозняка, словно вестника новой эпохи, новой зари, новой жизни для того, кто сейчас томился в прохладных металлических стенках, ставшими для всех, кто оказывался здесь, временными могилами, прежде чем их тела предадут земле. Осмотревшись, Грэм вдруг понял, что не спросил у работника, где ему искать сбитого юношу.

Ах, какая недальновидность. Обычно Грэм был куда более предусмотрительным и внимательным к деталям. Например, как к той детали, что в багажнике его машины лежало завернутое в простыню тело юнца, настолько похожего на Калеба, что родная мать бы не отличила. Найти такого было непросто, но авария, изрядно попортившая юному Ваторе прекрасную физиономию, упростила этот момент.

- Где же ты, мой дорогой мальчик, - Грэм прислушался. Звук сердца спящего мужчины в соседней комнате звучал слышимым набатом, перебивая остальные звуки, но Грэм не сдавался. Вторая, третья, четвертая, пя...

- Ах вот ты где, - твёрдой рукой Грэм потянул на себя холодную дверцу, слегка надавив на ручку. Запорный механизм с щелчком позволил раскрыть себя, обнажая темное, разверстое нутро. Грэм втянул запахи, отмечая, что юный Калеб совсем не пахнет мертвечиной. Это хорошо, очень хорошо. Нащупав пальцами рукоять металлического поддона, вампир вытянул его наружу, под свет мерцающих ламп.

"И снова пакет."

Эта привычка смертных закупоривать тела мертвых в мешки для трупов казалась Грэму самой что ни на есть кощунственной. И где же это было видано, чтобы тела умерших запирались в эти ужасные, черные, пластиковые подобия гробов? Тело должно дышать, должно быть открыто, чтобы душа могла отойти в мир иной, как подобает.

Времена погребальных костров, увы прошли. Грэм, иногда, очень скучал по ним. По той яростной, но темной скорби, которая охватывала всех, кто присутствовал на ритуале сожжения. Светлый Дагда всегда принимал только тех, кто горел и не смел прятаться от его взора за тяжелыми крышками деревянных ящиков.

Молния тихо вжикнула, раскрывая лицо мальчика, познавшего смерть. Несколько ссадин, кровоподтёки, сломанный нос и чуть вывихнутая от удара челюсть. Какой непорядок. Пальцы прошлись по коже подбородка, мягко касаясь, ощупывая, исследуя, принимая новое знакомство с птенцом. А затем... Чёткое, отмеренное веками движение и челюсть с хрустом встала на место.

"Вот так лучше."

Остальное сделает кровь. Первый глоток, который совершит юный Калеб, когда откроет свои глаза. Всё встанет на свои места. Всё будет так, как должно. Бледность смерти, едва коснувшаяся лица юноши, начала сходить на нет. Тонкий слух Грэма уловил первые, робкие удары сердца, пусть и замедленного, но всё же сильного.

- Проснись, мой мальчик. - он похлопал Калеба по щеке, привлекая внимание.

Внимания было ноль. Нахмурив густые, русые брови, Грэм снова мягко похлопал парня по щеке, отмечая и тонкие, азиатские черты, и строгую, европейскую форму подбородка. Идеальная красота, что должна была остаться в вечности. Простая истина.

Но юнец всё также не пробуждался. Играл? Боялся? Не желал принимать новую реальность?

- Проснись, Калеб! - на сей раз шлепок по лицу был куда сильнее и болезненнее. Не потому что Грэм был жестоким отцом - а иногда всё же бывал, ведь не все его дети были готовы принять эту новую реальность, - а потому что времени у них здесь было не так, чтобы очень уж много.

- Открывай глаза, ты живой.

Сегодняшний день нисколько не предвещал, что вечер обернётся разочарованием и утратой доверия к тем, на кого, как она думала, можно положиться. Они давно планировали возвращение в Корею и долго готовились к этому дню, создавая армию вампиров. Одни были их сторонниками, верными братьями по идее и оружию, другие — лишь «мясом», которое они намеревались пустить в расход. И что в итоге? Ей, с дрожью в голосе, докладывают: часть новообращённых вампиров обезумела и, одержимая жаждой крови, устроила резню, привлекая ненужное внимание.

Джин Хи могла бы ещё долго слушать этот бессвязный лепет, но это значило бы тратить время впустую. Она живёт слишком долго и прекрасно знает, чем всё кончится. Они снова начнут оправдываться, говорить, что сделали всё, что могли, что не знают, как так вышло, и что она обязательно должна замолвить словечко за них перед Вон Ёном. Никто из этих бесхребетных щенков не способен взять на себя ответственность и доложить Вон Ёну о случившемся. Их взгляды всегда кричат об одном: «С тобой-то ничего не станется». И, отчасти, они, возможно, правы: их головы слетят с плеч, а вот её в случае провала ждёт совсем другая участь. Но мало кто понимает: иногда смерть — благословение, а Вон Ён — тот, кто способен превратить жизнь в такой ад, что смерть покажется небесным даром.

— Довольно, мне всё ясно. Можете идти. Как только дверь за подчинёнными закрылась, девушка тяжело вздохнула и, присев на край стола, прикрыла глаза. Недопустимая ошибка. Вампиров больше не существует — так считает весь мир. И теперь этот миф, который они так бережно охраняли веками, оказался под угрозой. А вместе с ним — и их собственное существование. Казалось, до возвращения в родную Корею, до освобождения близких оставался совсем один шаг. Но один неверный поступок сейчас — и всё пойдёт прахом, а все годы, проведённые вдали от дома, окажутся прожиты зря. В голове роились мысли, а времени привести их в порядок было слишком мало. Сегодня ночью руки Вон Ёна будут по локоть в крови — быть может, в её, а быть может, в крови тех, кто учинил этот хаос. Но как бы ни сложилось, Джин Хи останется рядом с ним. Так было всегда — и сегодня ничего не изменится. Соберись, госпожа Со. Проблему нужно решать быстро. Чем дольше ты здесь медлишь, тем больше их становится.

Она вышла из своего кабинета и направилась к Вон Ёну. Ни секунды не колеблясь перед его дверью, она собрала всю волю в кулак и толкнула створку. Войдя внутрь и натянув самую очаровательную улыбку из всего своего арсенала, она взглянула на мужчину. Он был в хорошем расположении духа. Пока что. От этого зрелища сердце больно кольнуло: ей так хотелось, чтобы этот мужчина сбросил груз с плеч, чтобы смог спокойно насладиться своей бессмертной жизнью, избавиться от камня на душе. Но что могла сделать Джин Хи, которую Вон Ён когда-то спас из жалости? Да и спас бы вообще, если бы не дружеские узы с её братом, что были крепче стали? Она не хотела разочаровывать его, портить ему настроение, но выбора не было.

— У нас проблемы. Мне только что доложили: молодые вампиры вышли из-под контроля и устраивают беспорядки. В комнате повисла напряжённая тишина. Она всем нутром чувствовала, как внутри него закипает гнев. — Я могу отправить пару человек разобраться. Или, возможно, у тебя другие соображения на этот счёт?

Мой запах — это стопроцентный кортизол, я прячу чувства за клоунской маской, лол.
Я пахну ревностью и ненавистью, но не бойся, накажу сама себя потом.

В момент, когда чувства и обиды захватывают вас с головой, а шкаф, в котором вы прятали старые вещи, пытаясь скрыть бардак своей жизни, уже не умещает все ваши тайны и с грохотом, распахивая дверцы, вываливает на обозрение всё то, о чём вы не хотели вспоминать, — уже нет ни возможности, ни сил строить из себя того, кем вы не являетесь. Чувства Анжелики медленно захватывали её, отправляя логику на второй план. Что же она творила? Зачем поддалась мимолётной слабости, что в итоге продолжало разжигать в них былую страсть, баламутя воду и поднимая, словно озёрный ил со дна, былые воспоминания?

Она любила его. Сильно. До такого безумия, что не могла представить себя ни с кем, кроме него. Она ненавидела себя за это, за чувства, что все эти годы сжимали её сердце, держали её в тисках, не позволяя расправить крылья и упасть даже в мимолётный омут страсти. Быть с кем-то другим, даже если бы это была мимолётная страсть всего на одну ночь, было для неё неприемлемым.

Это раздражает — вечная игра, заставляющая ходить по лезвию ножа, боясь признаться в чувствах, броситься в объятия, признать свою неправоту, простить ошибки и не тревожить открытые раны. Их отношения — вечные американские горки, где они от пика нежной и искренней любви скатываются вниз, к гордости и ненависти. Душат себя своей гордостью, боясь показать слабость другому. Продолжают причинять боль и сами же страдают от того, что натворили.

Хотела ли Анжелика запирать Серафима в склепе? Хотела. Ей было безумно больно, обидно, она была уничтожена одной мимолётной интрижкой. Могла ли она спросить его прямо? Конечно, могла. Но страх того, что увиденное подтвердится, что он бросит её и признает её ненужность в его жизни, был для неё хуже смерти. Она бы предпочла, чтобы её сожгли на костре, чем вероятность того, что он вычеркнет её из своей жизни как тряпку, что даже для уборки уже не годится.

Жалела ли Анжелика о том, что уложила его в гроб? Каждый день. Она находила для себя тысячу отговорок, забивала голову ненужными мыслями, убеждая себя, что поступила правильно, что не убила его, что просто отправила спать в безопасное место. Но время текло, а продлевая себе жизнь жертвоприношениями, она теряла часть себя, и былые чувства стали забиваться, сердце стало болеть меньше, а возможно, она просто убеждала себя в этом. Она бы продолжала в это верить, если бы не поцелуй, что вновь взбудоражил старые чувства, которые она не в силах вновь похоронить. Не боль обиды, а он, стоящий перед ней, опьянённый яростью, желающий её смерти.

Я пахну как боязнь смотреть тебе в глаза, как много лет искать слова, но так и не сказать.
Пахну оголённым проводом, паникой без повода, депрессивным городом.

Мгновенье — и она чувствует, как холодная колонна с болью впивается ей в спину. Она не смотрит на него, смотрит куда-то вниз отсутствующим взглядом, боясь встретиться с ним глазами в эту секунду. Он злится, она чувствует это по боли в запястье, которое он сжимает, по хрипотце в голосе, по угрозам в словах. Но боится она не его злости или ненависти, а того, что ошиблась, что была не права, что сама разрушила то, что было между ними, и того, что больше никогда не сможет это вернуть. Равнодушие — этого она боялась больше всего. Она готова была продолжать играть в кошки-мышки, согласная на его ненависть, даже на смерть, на всё что угодно, но только не на его равнодушие.

Обвинение, осознание вины — это было невыносимо. Мысли крутились у неё в голове, но ни за одну она не могла зацепиться. Ей впервые за долгие столетия хотелось заплакать, но она не могла себе этого позволить. Она попыталась отстраниться — близость с ним давила на неё, но Серафим лишь сильнее прижал её к себе, давая понять, что ни за что её от себя не отпустит.

— Ложь? Я была не права? Нет, не говори мне об этом, я не хочу об этом слышать. Не хочу, не хочу. Каждое слово ранило, будто кинжал вонзался в её сердце. Она не хотела в это верить, но не могла — слишком хорошо его знала. Он не стал бы разглагольствовать, давно бы вырвал сердце, не пытался бы с ней поговорить, не прижимал к себе, не ненавидел бы её так сильно. Прошлого не вернуть, а ошибки не исправить. Да и что она сейчас может? Извиниться, поговорить, обсудить проблемы, которые у них возникли, сходить к новомодным семейным психологам? Она виновата и может лишь принять этот факт, принять ту боль, что причинила им двоим, и лишь продолжать жить с этим или умереть. И смерть уже не кажется ей таким уж простым вариантом, потому что он приготовил для неё явно что-то похуже.

Угомониться бы в твоих безмятежных руках, но я пахну как страх, как сбежать впопыхах,
Как среди ночи будить, в слезах поговорить, как ногти грызть или губы кусать до крови.

Это было невыносимо для Анжелики — страсть и ненависть, объединённые вместе. Они желали друг друга, но настолько ненавидели, что нежность и боль постоянно сменяли друг друга. Это была сладкая пытка, которая никогда не закончится. Она злобно посмотрела, когда он сжал её шею.

— Прекрати, — её голос срывается на крик, когда его рука спускается к её бедру. — Лучше убей меня, иначе я сдохну, так и не выпив человеческой крови, или сгорю на солнце, открыв окно.

Он хочет сделать её вампиром? Во взгляде Анжелики смешались ненависть и ужас. Сделать её слабой, заставить зависеть от него, терпеть это унижение, продолжая испытывать мгновения боли и страсти. Этого не будет. Она не будет очередной в его списке, не будет как послушная собачка сидеть у него на поводке, ожидая, когда хозяин наконец вспомнит о ней и кинет ей заплесневевшую кость, от чего та начнёт вилять перед ним хвостиком. Они оба понимали, что лучшей мести для Анжелики и не придумать — быть зависимой и послушной, вымаливать себе жизнь.

Внутренние радары девушки уже давно вышли из строя. То её трясёт от злости и возмущения, то она трепещет от нежности прикосновений и томного шёпота. Внезапный поцелуй стирает все мысли. Вся ненависть, боль, обида, ожидания и тоска за эти сто лет лишь поджигают его страстность. Она могла бы его укусить, попытаться отстраниться, но с той же жадностью отвечает на его поцелуй, посылая всё вокруг к черту. Обвивая его шею свободной рукой, прижимаясь к нему сильнее. Воздух заканчивается, но жадность поцелуя не позволяет отстраняться. Слишком долго в ней спали чувства и желание, настолько, что она не может справиться с окатившей её волной, прижимаясь к Серафиму, протестуя даже против возможности окончания этого мгновения.

А ты пахнешь как спокойствие, как в голове тишина, ты как десять часов непрерывного сна.
Ты четверг, ты 16:00, ты ромашковый чай и покой.

Жадно хватая ртом воздух, пытаясь отдышаться, Анжелика пришла к выводу, что их отношения слишком запутаны. Как будто бы это, и так, не было понятно. Но всё же кто они друг другу? Враги или любовники, а может быть, всё вместе. Непонимание ситуации не позволяло ей определиться с дальнейшими действиями. Что же ей делать? Разыграть провинившуюся возлюбленную, снова вложить в свои слова яд, а может, просто договориться? Она не могла до конца определиться, ведь любой вариант казался ей странным и недостоверным. Здесь не было одной выигрышной карты, тузы больше не имели веса — не после того, что они натворили за это короткое время.

Она глянула на своё ноющее запястье. Сбежать было сложновато, но всё же возможно. Однако далеко ли она сможет убежать и что делать потом? Найдёт ли он её снова или эта встреча была единственным вариантом?

— Больно, — посетовала она со всё ещё сбитым дыханием после поцелуя. Она наконец отдышалась и, наклонив голову набок, посмотрела на мужчину. Она с любопытством разглядывала его лицо, ловя каждую эмоцию — и те, что он показывал, и те, что пытался спрятать.

— Я ответила на твои вопросы, — произнесла она, ткнув пальцем ему в грудь. — Теперь твоя очередь отвечать на мои. Замолчав на несколько секунд, Анжелика задумалась: о том, что она хотела спросить, — о том, что её действительно волновало, или о том, что помогло бы ей выпутаться из этой ситуации? Но любопытство взяло верх.

— Кто мы друг другу? — тихий вопрос, который волновал её сильнее всего, который не будет давать ей спать ночами, вне зависимости от того, чем же закончится их встреча сегодня. Она больше не хочет ложных надежд и самообмана. Раз уж Серафим сказал о том, что она не спросила его напрямую тогда, она сделает это сейчас. Она не совершит ту же ошибку.

— Что случилось в ту ночь? И… — она сделала небольшую паузу. — Ты действительно так меня ненавидишь, что выберешь сделать меня вампиром, а не убить? Лучше уж пытай и режь на мелкие кусочки. Анжелика была сильной девушкой, но от мысли, что любимый её ненавидит, и от осознания заданного вопроса к глазам стали подступать предательские слёзы. Она отвернулась от мужчины, смотря куда-то на некогда безлюдные улицы, заметив несколько фигур, которые суетливо бегали рядом с поместьем. Похоже, кто-то заметил пожар и собирал людей, чтобы потушить его и вывести возможных пострадавших. Жаль, но в утренних новостных сводках не напишут о выживших. Какая трагедия.

— На улице суета, не стоит нам тут оставаться надолго, — она кивнула в сторону суетливых людей, пытавшихся сломать ворота поместья. К счастью для стоящих на балконе, ворота были слишком крепкими и высокими, поэтому сломать их быстро не получится, как и перелезть через них, а это была единственная возможность входа. Как жаль, такие старания спасти невинных — и всё впустую.

— Фима… — начала она с нежного обращения из далёкого прошлого, но грохот обрушающейся крыши испугал её, и она неосознанно прыгнула в объятия вампира, прижавшись к нему в поисках защиты. К счастью, балки крыши перегорели в другой части поместья, оставляя стены и балкон невредимыми. Осознав близость с мужчиной, Анжелика отстранилась, оставаясь в цепкой хватке вампира.

— Я устала. Я прожила дольше позволенного. Я не хочу ни прощения, — Анжелика на секунду замялась и следующие слова произнесла с ноткой некой обиды, — ни твоей любви. Делай что хочешь. Но лучше живи свою вечность дальше без меня. Слишком много боли мы причинили друг другу. Хочешь — убей, я дам контакты моего подчинённого, он тебе расскажет обо всём, что ты захочешь узнать.

Анжелика поднесла руку к горлу, нежно поглаживая место, где Серафим сжимал её шею. Она понимала одно: здесь и сейчас она ничего не сможет сделать, и им как минимум нужно покинуть это место. Если ей суждено здесь умереть — пусть так, но умереть здесь ей не позволят, и ей ясно дали это понять. А дальше, дальше она уже разберётся, как выбраться из этой ситуации. Если выживет.

help me if you can, I'm feeling down, and I do appreciate you being 'round.
help me get my feet back on the ground, won't you please, please help me.

Сколько они ещё будут ходить по этой грани, натягивая нервы друг друга словно тонкую нитку? Они похоронили свои отношения в хрупкой хрустальной вазе, но оставили её прямо в центре каменоломни в разгар землетрясения. Забавно, как люди, не так давно готовые вцепиться в глотку друг другу, в момент опасности искали и дарили защиту друг другу.

Всё ещё любит, — подумала Анжелика в момент, когда мужчина не оттолкнул её, а наоборот, ещё сильнее прижал к себе и накрыл своей рукой, защищая от любой опасности. И эта мысль безумно обрадовала и напугала её одновременно. Если он сохранил эту любовь спустя столетия, то эта любовь могла довести его и до безумия, а это значило, что предсказать его следующий шаг для неё в полной мере не представлялось возможным.

Два индивидуалиста со своими тараканами в голове, что ведут вечную войну за главенство, желая обладать своим партнёром полностью и безоговорочно. Безумная любовь, которая и приводит к радикальным поступкам. Любовь, из-за которой было совершено множество ошибок и ещё больше будет совершено впоследствии. Два человека, что готовы умереть и убить своего возлюбленного одновременно, но не готовы отдать его ни другому, ни этому миру.

Он прижимает её к себе сильнее, а она просто растворяется в этих объятиях, желая остановить время навсегда, остаться с ним в этом моменте — и пусть вокруг не самая романтичная обстановка, ей всё равно. Слишком уж долго Анжелика тосковала по его запаху, по ощущению его сильного тела, что обнимает её, по отсутствию его человеческого тепла.

Она понимала, что чувствует Серафим: проиграть битву, раскрыть все свои слабости, но не чувствовать себя проигравшим и разочарованным, потому что проигранная битва даёт шанс победить в войне под названием «вместе и навсегда». Она обняла его за спину свободной рукой, уткнувшись носом в его грудь, пряча от его взгляда своё лицо и дурацкую усмешку, которую не хотела ему показывать, — иначе весь тот спектакль, что они тут устроили, был бы зря. Все те невинные жертвы, которых Анжелике, возможно, и было жаль, но она готова была пожертвовать ещё сотнями, если потребовалось бы, чтобы услышать то, что он говорил ей сейчас.

— Моей без тебя тоже, — тихо пробурчала Анжелика ему в грудь, надеясь, что шум разрушающегося поместья заглушит её шёпот от вампирского слуха.

and now my life has changed in oh so many ways, my independence seems to vanish in the haze.
but every now and then I feel so insecure, I know that I just need you like I've never done before.

Однако следующий шаг мужчины развеял всю эту абсурдную романтику, заставив ведьму испытать ужас, который она в последний раз испытывала лишь при лицезрении наставницы, горящей на костре. Серебряный кинжал, силой вложенный в её руки, и старая колонна, в которую Анжелика вновь оказывается вжата за секунды.

Паника затмевает разум от осознания того, что задумал этот чёртов ублюдок, что он пытается заставить её сделать, какой груз на неё повесить. На глаза наворачиваются слёзы, попытки разжать руку напоминают неуклюжие брыкания младенца — ей не победить его силой, она слабее его.

— Не смей, — голос срывается на крик. — Я прокляну тебя, я прокляну все твои жизни, если ты возродишься вновь, я уничтожу всё, что тебе дорого. Каждый умрёт мучительной смертью, медленно, моля о смерти. Они все будут знать, что умерли по твоей вине.

Из уст ведьмы сыпались проклятия, но всё безуспешно — кинжал медленно протыкал кожу вампира. Он сделал самый ужасный выбор, который только мог, но стоит отдать ему должное: это была самая изящная месть. Убить себя её руками, понимая, что он любит её и она всё ещё любит его, заставить корить себя всю жизнь в смерти того, за кого сам был готов умереть. Опустошить её окончательно, взвалить долг ответственности за своих близких на неё, осознавая, что, несмотря на всё её внешнее равнодушие, она не сможет поступить иначе. Это было бесчеловечно, ужасно, душераздирающе.

— Пожалуйста… — взмолилась девушка, но и мольбы были бесполезны. Она снова попыталась вырваться — и снова безуспешно. Кинжал медленно проникал глубже. Эмоции не дают здраво мыслить, перебирая сотни вариантов, наконец она осознаёт очевидное — магия. Анжелика уже думает начать читать заклинание, как громкий взрыв прерывает это безумие.

when I was younger, so much younger than today, I never needed anybody's help in any way.
but now these days are gone, I'm not so self assured, now I find I've changed my mind and opened up the doors.

В момент, когда огненные обломки падали на них и Анжелика подумала, что это конец для них двоих, Серафим схватил её и унёс с проклятого поместья. Он спас её, но лучше бы он оставил её там умирать. Ей была невыносима сама мысль о произошедшем, её всю трясло, и она не могла остановить свои рыдания.

— Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, — безостановочное бурчание не утихает ни на секунду. Они передвигаются по лесу, Серафим её куда-то несёт, Анжелике сложно уследить за событиями — слишком быстро для её человеческого зрения. Кинжал остался где-то в поместье или в лесу, что немного её успокаивает. Однако она продолжает бурчать и безостановочно всхлипывать, словно младенец, умываясь своими слезами.

Старый домик егеря. В таких ещё кто-то живёт? Место в его стиле — отдалённое, тихое, окружённое лесом. Ему всегда нравились такие места. Он аккуратно, словно нечто самое ценное, опускает её на пол. Девушка ощущает боль в ключице — след от ожога ужасно болит, но физическая боль не сравнится с моральной, что ей причинил Серафим. Она всё ещё вздрагивает от недавней истерики, когда он целует её в лоб, извиняясь за её ожог. Она молчит, пытается унять дрожь в теле, вытереть слёзы и хоть немного успокоиться.

— Ненавижу, — кричит Анжелика, колотя кулаками по спине мужчины, что заботливо разжигал для неё камин. — Зачем всё это? Оставил бы меня там. Ты ублюдок, зачем ты вообще появился в моей жизни? Почему я люблю именно тебя? НЕ-НА-ВИ-ЖУ!

Она хотела продолжить его колотить, но он схватил её за запястья, прекращая бессмысленные побои.

— Отпусти, — она злобно зыркнула на него, и он отпустил — возможно, всё ещё чувствовал вину за её ожог.

Девушка тяжело вздохнула и присела на кровать. Причёска была растрёпана от ветра, подол платья порван, а она слишком уставшей, чтобы поддерживать образ элиты высшего света. Анжелика избавилась от оставшихся украшений для укладки, окончательно распустив свои волосы, оторвала ободранный подол платья, чтобы он не цеплялся и не волочился за ней по полу, и надорвала его сбоку для более удобной ходьбы. Все обрывки платья и шпильки она кинула в огонь камина, так заботливо разожжённого Серафимом.

— Если мы закончили этот театр абсурда, в котором я больше не хочу участвовать, то я ухожу. И я не совершу вновь той ошибки — ты больше не заставишь меня убить себя, Серафим Арден. Ты больше вообще не сможешь подойти ко мне ближе чем на сто метров, иначе, клянусь всем, что у меня есть, я утоплю тебя в Марианской впадине.

в личечку кину и ты свой кинь обязательно