Diana Janczar, 31 [заявка №60]

[html]<center><div class="anketa"><anketa1>

Диана Янчар // Diana Janczar

</anketa1><anketa2>

diana pozharskaya

</anketa2><anketa3>

13.03.1995, 31

</anketa3><anketa4>

Калининград

</anketa4><anketa5>

графический иллюстратор

</anketa5><anketa8><img src="

https://i.pinimg.com/1200x/c1/71/64/c17 … be3159.jpg

"> </anketa8><anketa10>

Izzamuzzic - Never dream

</anketa10><anketa9>

Она родилась в городе, который не помнит её имени, впрочем, это взаимно — Диана давно перестала называть его домом, хотя по привычке могла обмолвиться: «у нас в России». Её мама русская, одна из тех женщин, что держат спину прямо даже тогда, когда всё внутри ломается. Папа — поляк, Томаш Янчар, человек с мягким голосом и привычкой исчезать, когда становится трудно. Они развелись, когда Диане было одиннадцать, а младшей сестре Миле — семь. Развод не был тихим. Он был из тех, что оставляют детей на линии фронта, потому что каждый родитель уверен, что именно он любит правильнее.
 Диана помнит все: и суд, и чемодан, который мама собирала три раза. Помнит, как отец забрал её к себе в Гданьск на каникулы и «забыл» вернуть к первому сентября. Помнит, как Мила плакала в трубку. Жизнь разделилась на «мамино время» и «папино время», на русский язык и польский, на две комнаты в двух странах, в каждой из которых она была немного гостьей. Она научилась главному: улыбаться так, чтобы никто не спрашивал, как дела на самом деле. Лёгкая, обаятельная, быстро располагающая к себе, Диана из тех, кто входит в комнату и делает её теплее. Это не маска в привычном смысле. Скорее навык выживания, отточенный годами жизни между двумя домами. Боль она научилась прятать так глубоко, что иногда сама забывает, где именно положила.
 Рисовать она начала рано. Сначала в тетрадках, на полях учебников, на салфетках в кафе, куда отец водил её по воскресеньям. Потом наступила художественная школа в Калининграде, курсы графического дизайна в Гданьске, портфолио, которое она собирала с маниакальной тщательностью человека, знающего, что однажды оно станет билетом. И стало. В двадцать шесть лет Диана получила предложение, от которого не отказываются — позицию иллюстратора в чикагской дизайн-студии. Престижно и невероятно круто, ведь их работы мелькают в журналах и на обложках. Это был не просто переезд. Это был прыжок через океан, через страх, через голос мамы в трубке: «Дианочка, зачем так далеко».
 Чикаго встретил её ветром с озера, незнакомым масштабом и одиночеством, к которому она не была готова. Работа оказалась всем, о чём мечталось: сложной, красивой, требовательной. Но вечера были длинными, а город — огромным, и в нём так легко было быть невидимой. Она бегала по утрам вдоль набережной, рисовала по ночам для себя, чтобы руки были заняты, пока голова пытается не думать. Через год после переезда она завела спаниеля — рыжего, ушастого, с глазами, которые смотрят так, будто всё понимают и смотрят в самую душу. Назвала его Бисквит.
 А потом появился M.
 Они познакомились в Чикаго на каком-то мероприятии, через общих знакомых, в ту пору, когда Диана уже перестала ждать, что город станет домом, но ещё надеялась, что кто-то сделает его таковым. M. был из тех, кто умеет слушать. Из тех, кто замечает, когда ты устала, и наливает вино раньше, чем ты попросишь. Из тех, кто говорит «ты заслуживаешь лучшего» и в его слова начинаешь верить, и только потом узнаешь, что «лучшее» в его словаре означает «меня и только меня».
 Первый год был прекрасен. Второй — странен. Третий — страшен.
 Это случалось постепенно, как ржавчина. Сначала просто невинные вопросы: кому она звонит, почему задержалась, зачем улыбалась тому парню на вечеринке. Затем начались просьбы, которые были приказами: не ходи туда, не общайся с этими, тебе не идёт это платье. Коллеги по студии стали далёкими, знакомые — бывшими, подруги — теми, кто «плохо на неё влияет». Она переехала к нему потому что так было «удобнее», потому что «зачем платить за две квартиры», потому что он попросил так, что отказать казалось жестоким. Диана рисовала по ночам, когда он спал. Бегала по утрам, пока он не проснулся. Биби был единственным живым существом, которое видело всё и не могло рассказать. Она научилась ещё одному виду улыбки — той, что носишь дома, когда нужно, чтобы вечер прошёл без последствий.
 Родные были далеко. Мама — в Калининграде, с номером телефона, по которому Диана звонила всё реже, потому что голос нужно было контролировать, а это требовало сил. Мила — где-то в Европе, сама уехавшая и решившая строить свою жизнь, тоже не оставшаяся ни с мамой, ни с папой. Из этого дома все бежали. Отец — в Гданьске, с новой семьёй, с рождественскими открытками, которые всегда приходили с опозданием. Они знали, что у Дианы кто-то есть. Они не знали, что этот кто-то медленно, методично, с хирургической точностью отрезает её от всего живого.
 Конец наступил на безлюдном участке дороги, там, где нет камер, а по обеим сторонам дороги растягивался кромешный лес. Какая-то машина подрезала её так, что Диану вынесло в кювет. Она не помнит удара. Помнит дождь, грязь и холод. Помнит, что небо было серым, а потом стало чертным.
Сломанные рёбра, рваные раны, сотрясение. Лицо, перепачканное грязью, — как брошенная игрушка у шершавой обочины. Скорая. Больница. Мед.персонал, что знал её группу крови и адрес, но не знали её имени.
 Официально происшествие было зафиксировано несчастным случаем. Якобы неустановленное транспортное средство, скользкая дорога. Диана подозревает другое. Нет, она почти уверена, но «почти» не годится для полицейского протокола. Нет камер. Нет свидетелей. Нет доказательств. Только тело, которое помнит, и интуиция, которую нельзя подшить к делу.
 Родные примчались достаточно оперативно. Мила ворвалась первой, прилетев за сутки, и вошла в палату с глазами, в которых кипело всё, что Диана не позволяла себе чувствовать. Мама — следом, прямая, как всегда, со скрипом зубов и жаждой мести, которая застилала всё разумное. Они требовали правды, имён, деталей. Они хотели действовать, а Диана могла только молчать и прятать лицо в ладонях, потому что правда — это одно, а доказательства — совсем другое.
 Сейчас ей некуда идти. Квартира была его, да и жизнь была больше его, чем её. Город, который должен был стать её домом, стал местом, где её пытались уничтожить. Диана хочет забрать Бисквита у М. и забыть к нему дорогу насовсем. Мила не умолкает, говоря, что давно хотела переехать в Штаты, бросая это так, будто её желание — чистое совпадение. Диана знает, что это не совпадение, но ей не хочется спорить. Её хочется исчезнуть.

</anketa9>
</div>
</center>[/html]