две недели тишины растянулись в моей груди тягучей смолой, застывая тяжелыми черными каплями на самом дне легких. четырнадцать дней я задыхался в стерильном воздухе своего долга, пытаясь вытравить из памяти привкус ванили и тот едва уловимый французский шепот, что до сих пор колышется где то на границе сознания, подобно призрачному эху в пустом колодце.